Русская иконопись от истоков до начала XVI века

        
 с. 86 ¦ Появление в Москве Феофана Грека было для московских художников большой удачей¹⁷⁴. В его лице они соприкоснулись с мастером исключительного дарования, занесшего на Русь константинопольскую традицию. В своем известном письме Епифаний Премудрый, перечисляя те города, где Феофан работал до приезда на Русь, называет Константинополь, Халкидон, пригород Константинополя генуэзскую колонию Галату и генуэзскую колонию на Черном море Каффу¹⁷⁵. Поэтому у   с. 86 
 с. 87 ¦ нас нет никаких оснований сомневаться в константинопольском происхождении искусства Феофана, тем более что на это указывает и близость многих из его живописных приемов к фрескам Кахрие джами. Он сложился как художник в годы, когда исихастские споры достигли максимального накала, и он не мог остаться в стороне от бесконечных дискуссий о природе фаворского света и о подвиге исихии, равносильном обретению внутреннего спокойствия. На Русь Феофан прибыл не позднее 1378 года, в расцвете своего таланта. Он в совершенстве знал все тонкости палеологовской эстетики, несомненно имел при себе богатое собрание наиновейших образцов, хотя, по словам Епифания, не любил на них глядеть во время работы. Он был человеком высокой духовной культуры, недаром тот же Епифаний называет его «философом зело хитрым». Но не надо забывать, что византиец Феофан провел на Руси, на чужбине, среди совсем других людей и совсем в иной обстановке, около тридцати лет. В этой новой среде он должен был почувствовать себя намного свободнее, чем под присмотром ревнивого византийского духовенства. И поэтому вполне естественно, что именно на Руси развернулось во всю ширь его могучее дарование. Здесь у него появилась возможность решать и новые задачи, по своему монументальному размаху несравнимые с тем, что могла предложить ему его быстро нищавшая родина. В Москве Феофан Грек выступал не только как фрескист и иконописец, но и как миниатюрист, украшавший дорогие рукописи фигурными инициалами, заставками и лицевыми изображениями¹⁷⁶. Феофан имел, несомненно, свою большую мастерскую, в которой сотрудничал с местными мастерами, и его искусство, сильное и экспрессивное, обладало в глазах москвичей неотразимым очарованием. У него были свои ученики и свои последователи, и он немало способствовал повышению качественного уровня московской иконописи. Но влияние его оказалось кратковременным, поскольку Андрей Рублев очень скоро от него отошел, став поборником таких художественных идеалов, которые во многом были противоположными идеалам Феофана Грека.

[VI-7. Богоматерь Перивлепта]

[VI-8. Богоматерь Одигитрия]

[VI-9. Апостолы Петр и Павел]

      Как теперь выясняется, Феофан был не единственным греческим мастером, работавшим в Москве. В записи одной симферопольской рукописи, копирующей надпись на утраченной иконе, упоминается имя греческого иеромонаха Игнатия, написавшего в 1383 году для Юрия Дмитриевича, сына Дмитрия Донского, икону Тихвинской Богоматери¹⁷⁷. Этот Игнатий был монахом смоленского Архангельского монастыря и совершил в 1389 году путешествие в Константинополь, входя в свиту митрополита Пимена. Возможно, он был автором хорошей греческой иконы позднего XIV века, хранящейся в Троице-Сергиевой лавре («Богоматерь Перивлепта») (илл. VI‑7)¹⁷⁸. Подвизались в Москве и другие греческие мастера. Ими были написаны еще полностью не расчищенные «Одигитрия» на обороте иконы XII века, изображающей св. Георгия (илл. VI‑8)¹⁷⁹, и великолепная большая икона апостолов Петра и Павла в московском Успенском соборе (илл. VI‑9)¹⁸⁰. Все это говорит о том, что греческие художники были не редкостью в Москве рубежа XIV–XV веков, и это отчасти объясняет нам, почему именно Москва среди древнерусских художественных школ наиболее полно и органично усвоила принципы палеологовской живописи.

[VI-10. Богоматерь Пименовская]

      Помимо приезда в Москву византийских мастеров немалую роль в приобщении москвичей к византийской художественной культуре сыграли также привозимые с Востока греческие иконы. Так, например, между 1387 и 1395 годами Афанасий Высоцкий прислал из Константинополя в серпуховской монастырь поясной Деисус, послуживший для московских иконописцев хорошей школой мастерства¹⁸¹. В 80-х годах попала в Москву первоклассная константинопольская икона — так называемая Пименовская Богоматерь (илл. VI‑10)¹⁸². В 1397 году московский великий князь получил в подарок из Константинополя икону «Спас в белых ризах»¹⁸³.

[VI-11. Предста Царица]

       с. 87 
 с. 88 ¦ Москва интересовалась не одним лишь византийским искусством. В конце XIV века ее внимание привлекли также работы южнославянских мастеров. Известно, что по мере продвижения турок в Болгарию и Сербию многочисленные эмигранты искали спасения на Руси, где им оказывали широкое гостеприимство. По-видимому, одним из таких эмигрантов был упоминаемый летописью Лазарь сербин, поставивший в 1404 году часы «чюдны» в Московском Кремле¹⁸⁴. И такими же эмигрантами должны были быть авторы большой иконы «Предста царица одесную Тебе» в Успенском соборе (илл. VI‑11) и Деисуса в Третьяковской галерее¹⁸⁵.

      Художественная жизнь Москвы конца XIV века была богатой и разнообразной. И совпало это с одним знаменательным историческим событием, которое нашло себе место в 1380 году. Это победа русского воинства над татарами на Куликовом поле. Хотя она не уничтожила даннических отношений русских земель к Орде и хотя татары и в дальнейшем продолжали свои кровавые набеги на Русь, в умах людей того времени произошел разительный перелом. Постепенно стало крепнуть убеждение, что в объединении раздробленных сил кроется залог грядущей победы над монголами, залог освобождения страны от их ига. Куликовская битва воочию показала, на что способны русские люди, единодушно вступившие в борьбу с общим врагом, она обеспечила ведущее место московским князьям, сделавшимся наиболее деятельными объединителями страны, она содействовала росту национального сознания. После Куликовской битвы вера в светлое будущее Руси стала шириться в народе, сколь ни тяжелым было его положение. И эти настроения наиболее полно отразил в своем творчестве Андрей Рублев, чья жизнь была тесно связана с теми кругами русского общества, которые принимали активное участие в национальном освободительном движении.

      Расцвету московской живописи сопутствовал и первый расцвет московской литературы, создавшей в конце XIV века ряд замечательных памятников — «Задонщину». «Слово о Мамаевом побоище», «Житие Дмитрия Ивановича», «Сказание о Токтамышевом нашествии». Здесь настойчиво дает о себе знать забота о Русской земле и в самом стиле изложения всплывают такие эмоциональные оттенки, которые говорят о все возрастающем интересе к человеческим чувствам и страстям. Одновременно усложняется язык, делающийся более гибким и многогранным. В рукописях рубежа XIV–XV веков наряду с новым почерком (русский полуустав) бросается в глаза стремление облегчить старые архаические языковые формы, приблизить их к читателю, сделать их более доступными. В летописании намечается перелом от местной обособленности к развитию общерусской культуры, причем московские летописцы не боятся на этом этапе отстаивать свои личные точки зрения, всячески подчеркивая роль горожан в защите Руси от кочевников.  с. 88 
  ¦