История открытия и изучения русской средневековой живописи. XIX век

Н. Д. Иванчин-Писарев и  С. П. Шевырев. — Историко-археологические труды И. М. Снегирева и  И. П. Сахарова. — Старообрядчество и его значение в сохранении памятников старины. — Беседы И. М. Снегирева с иконописцами и знатоками иконописи на Преображенском и Рогожском кладбищах. — Частные и общественные собрания икон. Способы их комплектования. — Московские моленные в характеристике Ф. И. Буслаева. — Коллекция А. Е. Сорокина. Классификация икон этой коллекции по заметкам собирателя. — Родовые коллекции. Иконы строгановской школы в собрании С. Г. Строганова. — Древлехранилище М. П. Погодина. — Д. А. Ровинский и его книга «Обозрение иконописания в России до конца XVII века»

       
 с. 47 ¦ Одновременно с официальными реставрациями памятников, которыми руководили правительство и церковь, древнерусская живопись сделалась предметом описания в общеобразовательной литературе и журналах патриотического направления. В сороковых годах появились и первые специальные труды об иконописи. Это время постепенного накопления знаний о старинном русском художестве¹. И хотя до выделения этих знаний в особую научную дисциплину было еще далеко, именно в сороковых годах XIX века оформилось представление об иконах как о национальном искусстве, которое заслуживает глубокого и всестороннего исследования.

     Первые опыты освоения «иконописной» темы были сделаны, как это ни странно, литераторами и учеными-словесниками, а не археологами.

     Но в этом, однако, есть своя закономерность, поскольку предмет был новым, неизученным, необычным, а от писателя и журналиста не требовалось научной точности. Они мало заботились о необходимости определения школы, стиля и даты. Но их интересовали сюжет изображения, исторические обстоятельства возникновения или существования памятника, эпоха и люди.  с. 47 
 с. 48 ¦

     Старшим среди писателей, которые обратились к древнему русскому искусству как особой литературной теме, был Н. Д. Иванчин-Писарев (1790–1849)². Он родился в дворянской семье в Москве и, обладая небольшим состоянием, которое давало ему возможность вести хотя и скромную, но безбедную жизнь, выбрал путь литератора-любителя. Его стихи, печатавшиеся в альманахах и журналах и выходившие отдельными сборниками, выдают своей мечтательной возвышенностью и вместе с тем неглубоким содержанием эпигона Н. М. Карамзина. Пример историографа и общий интерес образованной публики к прошлому вызвали у  Н. Д. Иванчина-Писарева и влечение к другому литературному жанру: краткому сентиментальному рассказу о памятниках отечественной древности. Так появились его небольшие книжечки «День в Троицкой лавре» (1840), «Вечер в Симонове» (1840), «Утро в Новоспасском» (1841), «Спасо-Андроников» (1842), «Прогулка по древнему Коломенскому уезду» (1844). Через год «Прогулка» была дополнена статьей «Еще несколько воспоминаний о коломенском пути и о самом городе», опубликованной в погодинском журнале «Москвитянин» (1845).

     Книга и статья Н. Д. Иванчина-Писарева о Коломне и ее окрестностях написаны обстоятельно, с ясным пониманием значения истории для развития и поддержания национального самосознания. «Каждый город, каждое село, — утверждает автор, — должны иметь свои воспоминания, свои памятники; в противном случае мы навсегда разрушим их действие: и здесь, и там они уже не будут близкими сердцу; умилительные же молвы старцев-земляков при указании на них другому поколению питают набожность и любовь к родине. ...Не всякий может непосредственно исполняться духом высшего патриотизма; но я ручаюсь, — продолжает он, — в этом чувстве за того, кто имеет свои местные привязанности, не равнодушен не только к предметам столь важным, но даже и к мелочам своего минувшего»³.

     Наряду с описаниями исторических местностей и гражданских памятников в сочинениях Н. Д. Иванчина-Писарева мы находим десятки страниц, которые посвящены церковным древностям. При этом автор обнаруживает редкое для своего времени понимание ценности живописи, не подвергавшейся записям и чинкам. «Живописать и поновлять, — говорит он, — суть два искусства различные»⁴. Поновители вызывают у него отрицательное отношение. Вот рассказ Н. Д. Иванчина-Писарева о посещении им Воскресенской церкви XVI века в селе Городня близ Коломны, принадлежавшем в старину князю Я. Н. Одоевскому. «Я спросил, — сообщает он, — где же образ греческого письма Иоанна Милостивого, за которым, говорят, этот боярин сам ездил в Александрию?» — Мне отвечали с равнодушием, которое меня ужаснуло: «вчерашний день его отвезли в Москву переписывать»⁵.

       с. 48 
 с. 49 ¦ Но было бы ошибкой думать, что автор обладал при этом столь тонкими и точными познаниями в области иконописи, что мог различить записанную вещь от незаписанной. Мы сталкиваемся здесь прежде всего с литературной аффектацией, с лирико-патриотическими чувствами. Вот его суждение об одной из икон Николо-Угрешского монастыря под Москвой, изображавшей Предтечу в пустыне: «Я долго стоял пред этою иконою, изумляясь характеру пророчества, который дан художником лицу... Иоанна, а притом и некоторой свежести колорита, несмотря на истечение, вероятно, более полутысячи лет»⁶. Кто имел дело с древнерусской живописью, знает, что «свежесть колорита» иконы, покрытой олифой, утрачивается уже через несколько десятков лет. Что же говорить об иконах, существующих «более полутысячи лет»? Ту же странную смесь учености и литературной необязательности мы находим и в кратком отрывке об иконах, найденных Н. Д. Иванчиным-Писаревым в церкви Зачатия св. Анны в коломенском кремле и приписанных им Андрею Рублеву. «О последних я заключил так, — говорит он, — помня стиль и отделку этого славного иконописца, коего образцы в весьма малом числе сохранились от времени, пожаров и поновлений. Он едва ли не один в то время умел соединить мысль и чувство, приличное моменту, в самых мелких, почти миниатюрных изображениях, коими он украшал иконы с житием»⁷. Зная теперь подлинные произведения Рублева и его школы (среди которых нет ни одной житийной иконы), не трудно понять, что Н. Д. Иванчин-Писарев описал иконы XVI или даже XVII века.

     Аналогичное восприятие предмета и близкую манеру изложения мы находим также у  С. П. Шевырева (1806–1864) — известного в середине XIX века московского профессора русской словесности⁸. Университетскую кафедру он получил при поддержке С. С. Уварова, который обратил внимание на верноподданнические настроения С. П. Шевырева и сумел направить его творческую деятельность в русло официальной народности. Симпатизируя славянофилам, но не обладая мерой и тактом, С. П. Шевырев довел до абсурда противопоставление России Западу. Россия представлялась ему идеалом нравственного совершенства, а Запад разлагающимся трупом, опасным даже для дыхания. Видный и умный общественный деятель середины века А. В. Никитенко в 1848 году кратко и точно выразил это направление казенной журналистики и казенного университетского преподавания: «Теперь в моде патриотизм, отвергающий все европейское, не исключая науки и искусства, и уверяющий, что Россия столь благословенна Богом, что проживет одним православием... Они, — продолжал он, подразумевая профессоров типа С. П. Шевырева, — точно не знают, какою вонью пропахла православная Византия... Видно по всему, что дело Петра Великого имеет и теперь врагов не менее, чем во времена раскольничьих и стрелецких бунтов»⁹. По иронии судьбы последние годы жизни С. П. Шевырев  с. 49 
 с. 50 ¦ провел как раз на Западе. Вследствие дикой ссоры и драки, затеянных на заседании совета Московского художественного общества с графом В. А. Бобринским, который был заподозрен им в недостатке патриотизма, С. П. Шевырев был уволен из университета, а через несколько лет выехал за границу и умер в Париже.

     В 1847 году С. П. Шевырев предпринял летнее путешествие из Москвы в Кирилло-Белозерский монастырь, описанное им в двух частях, изданных три года спустя. Литературный жанр ученого путешествия по-прежнему был в моде, и книга С. П. Шевырева наряду с «Прогулками» Н. Д. Иванчина-Писарева и аналогичными, хотя и более легковесными статьями М. П. Погодина, печатавшимися в журналах, является характерным образцом этого жанра. С. П. Шевырев побывал в Пушкине, Троице-Сергиевой лавре, Александровой слободе и Вологде, а на обратном пути из Кириллова — в Белозерске, Череповце, Рыбинске и Твери. Форма дневника с подробными сведениями об остановках в наиболее примечательных местах давала ему повод сообщать обо всем: о городах и расположенных между ними селах, об усадьбах и монастырях, об иконах и рукописях, о явлениях природы и людях. Рассказы о церковных древностях заметно выделяются своей обстоятельностью и встречаются столь же часто, как описания погоды и природы. Особое внимание автора привлекали иконы, характеристика которых отличается, однако, той же неопределенностью, как и у  Н. Д. Иванчина-Писарева. «Письмо византийское, превосходное, — восторгается С. П. Шевырев «Троицей» Андрея Рублева в Троицкой лавре. — Необычайная красота и грация разлиты по этим лицам, чисто греческим. Очертания лиц, глаз и волос имеют волнистое движение. Все три ангела с любовью склоняют друг к другу головы и составляют как бы одно нераздельное целое, выражая тем символически мысль о любвеобильном единении лиц пресвятыя Троицы»¹⁰. О другой известной иконе XV века — портрете Кирилла Белозерского из Кирилло-Белозерского монастыря — замечено, что святой имеет «величаво-спокойные и многодумные черты»¹¹.

     И «Троица» и портрет Кирилла находились в середине XIX века под записями, причем позднейшая живопись второй иконы была антихудожественной, что, кстати, ясно видно и на приложенном к сочинению С. П. Шевырева литографическом снимке с этого произведения. Понимал ли С. П. Шевырев, что он описывает не первоначальную живопись? Вероятно, понимал: его книга содержит немало страниц, где специально отмечены (и даже воспроизведены) незаписанные либо недавно открытые иконы¹². Но удивительно, что и описание подлинной живописи сделано теми же словами, которыми он воспользовался для характеристики рублевской «Троицы», а об открытых иконах — в Троице-Сергиевой лавре и тверском соборе — он только кратко упоминает, не описывая их. Автор как бы уклоняется от выяснения вопроса, чем отличаются  с. 50 
 с. 51 ¦ древняя живопись и ее поновления. Если в новейших записях сохраняются прежние линии и соотношения основных красок, он воспринимает такие иконы как подлинные либо приближающиеся к подлинным. Очевидно, что его восприятие древнерусской живописи является не только любительским, но и ограниченным. Он видит не живопись, а тип и сюжет, и его описания основаны в действительности не на художественности оригинала, а на привлекательных чертах иконографического образца.

     Сто лет назад историк-биограф и источниковед Н. П. Барсуков напечатал в журнале «Древняя и новая Россия» небольшой очерк под названием «Русские палеологи сороковых годов»¹³. Речь шла, в частности, об И. П. Сахарове. Ни в одном из новейших словарей русского языка мы не найдем слова «палеолог», но не трудно догадаться, что так названы люди, посвятившие себя изучению старины. В середине XIX века наука о русских древностях была еще слабо дифференцирована и термин «палеологи» удачно указывал на широту интересов И. П. Сахарова и его современников.

     Образцовый тип палеолога — Иван Михайлович Снегирев (1793–1868)¹⁴. Для него исторические памятники — это не литературный материал, призванный удовлетворять романтические запросы читателя, а предмет научного изучения. При этом он пополнял свои археологические наблюдения не от случая к случаю, а ежедневно и даже, можно сказать, ежечасно. В течение многих лет он совершал неустанные прогулки по Москве — этой подлинной хранительнице допетровской старины. Москва была для него неисчерпаемым источником разнообразных сведений в области истории, археологии, фольклора, искусства и быта¹⁵. Топография и церковная история Москвы были изучены им так основательно, что вся последующая наука о московских древностях в значительной мере опиралась на труды И. М. Снегирева. «Никто из ученых не знал так хорошо, как он, все урочища древней столицы, — писал о  И. М. Снегиреве Ф. И. Буслаев после его смерти, — никто больше его не исходил и не исследовал до малейших подробностей московские церкви, монастыри и другие остатки московской старины, никто больше его не знал столько разных сказаний и анекдотов, связанных с разными местностями и памятниками древней столицы. Это был самый опытный, самый бывалый путеводитель по Москве»¹⁶. Замечательно при этом, что, как и другие палеологи 40-х годов, И. М. Снегирев не был историком и археологом по служебному положению. Хлеб насущный он зарабатывал сначала лекциями на кафедре римской словесности в университете, а затем состоял в должности московского цензора. В 1855 году за разрешение к печати статьи о  Н. И. Новикове И. М. Снегирев был уволен от цензорства, постепенно обнищал, переехал в Петербург и умер в больнице.

     Первую значительную работу о русской живописи И. М. Снегирев подготовил в 1834 году. Это была обширная и насыщенная  с. 51 
 с. 52 ¦ общими суждениями статья об исторических отношениях греческого, византийского и русского искусства¹⁷. Затем последовала глава об иконах в обозрении московских древностей, которое издавалось отдельными выпусками в 1842–1845 годах и составило после завершения работы один большой, насыщенный иллюстрациями том. В 1848 году появилась также специальная книжечка И. М. Снегирева «О значении отечественной иконописи», оформленная в виде нескольких писем к молодому графу А. С. Уварову, сыну министра народного просвещения, который на одном из московских вечеров спрашивал И. М. Снегирева об иконах. Еще через год вышел первый том официального издания «Древности Российского государства», где была напечатана статья, которая является как бы обобщением историко-теоретических суждений И. М. Снегирева о русской живописи. Все вместе это дает полное представление о взглядах И. М. Снегирева на интересующий нас предмет.

     Для И. М. Снегирева ясно, что иконы не только церковная святыня, но и существенный источник разнообразных познаний человека об историческом прошлом России¹⁸. Это прежде всего художественные произведения, которые могут служить свидетельством о состоянии искусства в средние века. Поскольку многие иконы создавались по случаю каких-либо событий или связаны с жизнью видных государственных и церковных деятелей, они имеют и историческое значение — как вещественные памятки об этих событиях и людях. Но они обладают еще и археологической ценностью: на иконах исследователь может найти изображения городов, церквей и монастырей или одежды и утвари, которые он использует на равных правах с другими источниками для изучения древностей и быта русского народа. «Присовокупите к тому, — писал также И. М. Снегирев в другой работе об иконах¹⁹, — загадочный символизм художества, коим нередко запечатлевались на Руси памятники искусства: давая пищу уму и воображению, он вводит нас в область духа, знакомит нас с воззрениями и понятиями предков».

     Русская средневековая живопись воспринимается И. М. Снегиревым как живое, развивающееся искусство, и это является особенностью его высказываний об иконах. История иконописного художества — это история его зарождения, расцвета и умирания, это мастерские и школы, выдающиеся живописцы и стилистические направления. Начало и первые самостоятельные опыты русского иконописания тесно связаны с византийской школой. Она дала русским художникам иконографические образцы, технические навыки и понятия о красоте. Содержание искусства остается неизменным, но его внешние признаки меняются в зависимости от времени и места иконописного творчества. Зародившись, подобно государственности и церкви, на юге, иконописание постепенно распространилось на север и северо-восток, где образовались различные стили, или, как это было принято говорить в XIX веке, «пошибы»:  с. 52 
 с. 53 ¦ новгородский, московский, суздальский²⁰. И не только в станковой живописи — собственно в иконах, — но и в стенной живописи, и в иллюстрациях к рукописным книгам.

     Несмотря, однако, на кажущееся сходство взглядов И. М. Снегирева с основными положениями, принятыми современной наукой о древнерусской живописи, они очень далеки от наших представлений. Устанавливая факт существования основных школ иконописания — новгородской, московской, строгановской, которые были известны не теоретически, а по многочисленным памятникам, — И. М. Снегирев выражает мнение, что каждая из них существовала длительное время, но не синхронно, а последовательно: новгородская школа уступает место московской, московская — строгановской. Новгородская школа восходит прямо к византийской. Поэтому новгородскую живопись определяли как разновидность греческой, а не как самостоятельную школу. Первая по-настоящему национальная и наиболее известная русская художественная школа — московская. Она возникла только при Иване Грозном, в XVI веке. Московские иконы отличаются светлым колоритом, цветными пробелами и «умильностью в выражении лиц, тогда как на новгородских образах заметно более суровости и строгости в лицах»²¹. Эпоха существования московской школы является одновременно эпохой зарождения других школ: фряжской и строгановской. Фряжская школа возникла как результат эмиграции греческих художников сначала в Италию, а затем в Москву. Это, следовательно, византийский стиль с примесью итальянского и московского. В конце XVI века на севере — в Сольвычегодске — образовалась строгановская школа, образцы которой особенно ценились за тонкость письма и украшений. В XVII веке строгановская школа постепенно «уклонилась» от греческих оригиналов и в приемах изображения стала обнаруживать сходство с фряжской школой. Наконец, после Петра развилось суздальское иконописание, название которого, вопреки слову «суздальское», означает живопись не города Суздаля, а крестьянских сел Мстёры, Холуя и Палеха, расположенных на территории древней Суздальской области.

     Общие суждения о школах и стилях И. М. Снегирев охотно подкрепляет сообщениями о художниках и заказчиках. На первый план он помещает Рублева, имя и творчество которого уже тогда олицетворяли собой наиболее замечательные достижения русского иконописания в целом. Труды ученых прошлого века, в частности «Прогулки» Н. Д. Иванчина-Писарева, пестрят сообщениями об иконах Рублева, и неискушенный читатель может поверить, что сто лет назад произведения этого мастера исчислялись десятками и находились решительно во всех церковных собраниях и у всех уважающих себя коллекционеров. И. М. Снегирев поясняет, однако, что «под именем Рублевых» в его время были известны иконы, написанные как самим Рублевым, так и его учениками и даже  с. 53 
 с. 54 ¦ подражателями²². Это означает, что рублевскими назывались иконы московского происхождения XV–XVI веков, которые повторяли излюбленные Рублевым типы Богоматери Владимирской или Христа Спасителя. Впервые в научной литературе И. М. Снегирев сообщает и о стилистических признаках таких икон: «Рисунок в них строгий и отчетливый, раскраска хотя плотная, но плавкая и тонкая, или, как говорят иконники, облачная; ...на сильных местах лиц вохра не нанесена белилами, но оне пущены в тонкую тень»²³. Сведения о других мастерах менее подробны, но по числу названных имен труды И. М. Снегирева оставляют далеко позади писания прочих палеологов 40-х годов.

     Таковы в общих чертах представления И. М. Снегирева о русской средневековой живописи. Это первая попытка разобраться в огромном художественном материале, классифицировать его по эпохам и школам, причем И. М. Снегирев сознавал, что он имеет дело с записанными либо сильно изменившимися от времени иконами, «ибо, — говорит он, — нельзя думать, чтобы оне писаны были так темно, как ныне нам кажутся»²⁴. К сожалению, пересказ упрощает и вместе с тем делает более ясной ту странную и пеструю картину фактов, предположений и даже явных домыслов, которая вырисовывается при чтении статей и книг И. М. Снегирева. Его терминология неустойчива и наряду с обозначением «школа» используются названия «письмо», «стиль» и — особенно часто — уродливое словечко «пошиб», равнозначное «манере», «школе» и «стилю». Автор часто высказывает путаные и даже противоречивые мысли. В «Древностях» черным по белому напечатано, что московская школа появилась в XVI веке, хотя несколькими страницами раньше косвенно утверждалось, что она существовала и в XIV столетии²⁵. Остаются неясными его понимание корсунского стиля и оценка суздальской живописи. М. П. Погодин, близко знавший И. М. Снегирева как человека и исследователя, охарактеризовал его следующим образом: «Снегирев имел обширные познания, был очень начитан, любил археологические занятия и изыскания, умел искать, расспрашивать и записывать — был, что называется, охотник в полном смысле этого слова. Сочинением всех... книг и описаний он оказал важные услуги отечественной науке и сообщил много сведений новых, но ему недоставало отчетливости и точности, он не обладал чувством верной критики и не имел способности отличать важное от неважного. Мысли приходили к нему в голову как будто врозь, без связи, и потому вы видите часто совершенную нескладицу в его периодах. ...Он часто запутывается и запутывает читателя, даже иногда как будто с умыслом, по особенному складу ума: ему как будто приятнее бывает туман, чем свет. К десяти верным сведениям он приложит непременно с ветру одиннадцатое неверное, и вы затруднитесь разобрать, которое же из одиннадцати известий никуда не годится. По этой причине многочисленными сочинениями и   с. 54 
 с. 55 ¦ разысканиями Снегирева должно пользоваться как богатым материалом, но с особенной осторожностью и не употреблять его показаний без проверки»²⁶.

     Еще один палеолог — И. П. Сахаров. Как и  И. М. Снегирев, он стремился к познанию не единичного и случайного, а к овладению наукой о русских древностях в целом. Но его страсть к накоплению фактов нередко заслоняла их исследование, и вся деятельность И. П. Сахарова представляется прежде всего как неустанная работа собирателя, классификатора и издателя.

     Иван Петрович Сахаров (1807–1863)²⁷ родился в Туле в семье священника. Окончив местную духовную семинарию, он, однако, не пошел по стопам отца, а поступил на медицинский факультет Московского университета и затем переехал в Петербург, где долгое время служил штатным врачом при почтовом департаменте Министерства внутренних дел. Но подлинные интересы дипломированного врача сосредоточились не в области медицины, а в области истории. Как и для других молодых ученых его поколения, решающим толчком в пробуждении этих интересов послужило чтение Н. М. Карамзина. Еще до университета И. П. Сахаров пешком обошел Тульскую, Орловскую, Рязанскую, Калужскую и Московскую губернии, где осмотрел множество разнообразных памятников старины и прослушал тысячи песен, сказок, былин, преданий. Не будучи аристократом, он легко сходился с простым народом. Как сыну священника и семинаристу ему были открыты и все церковные собрания, а также церковные архивы. В короткий срок И. П. Сахаров накопил огромный материал, который он постепенно публиковал затем в отдельных книгах и периодических изданиях.

     Определяющими чертами мировоззрения И. П. Сахарова являются безграничное восхваление русского народа и столь же безграничная ненависть ко всем иностранцам, которая приобретает в его высказываниях не только шовинистическую, как у  С. П. Шевырева, но даже и патологическую окраску. «Благодарю Господа, — писал он, — что над моею головою не работала ни одна французская тварь. Горжусь, что вокруг меня не было ни одного немецкого бродяги. Я не преклонялся ни пред одним сапожником-французом и не принимал от него наставлений... как ненавидеть родину, как расточать достояние отцов и дедов. ...Меня не морочили они лучшим вкусом к изящному, понятиями о высоком и прекрасном, существующим будто [бы] исключительно в Германии и Франции»²⁸. Этой безотчетной злобой к иностранцам пропитана каждая страница его воспоминаний. «Ходя по селам и деревням, — сообщал И. П. Сахаров, — я вглядывался во все сословия, прислушивался к чудной русской речи, собирал предания давно забытой старины и не верил своим глазам: тот ли это исторический народ, которого дерзают презирать заморские бродяги»²⁹. Народ в изображении И. П. Сахарова наделяется только положительными качествами: он живет по-старине, у него  с. 55 
 с. 56 ¦ неиспорченные нравы, он набожен и благочестив, предан царю и православной церкви. Такой взгляд на многомиллионную крестьянскую массу и мелкое городское население Российской империи в точности соответствовал официальной доктрине правительства и нисколько неудивительно, что мы находим у  И. П. Сахарова бесчисленные панегирики Николаю I. «Русская народность, — заявлял И. П. Сахаров, — смело и торжественно провозглашается в России. Император Николай Павлович ни мало не усумнился принять нашу народность под свою защиту и сделать ее символом министерства народного просвещения. Он ясно разгадал грядущую славу России; он один понял назначение Русской земли. Бродя по России, собирая предания, я не предчувствовал тогда, что наша родная народность может так скоро огласиться и быть мерилом оценки старой русской жизни и нового европейского образования»³⁰.

     Правительство обратило на И. П. Сахарова «живительный взор благоволения», и с 1836 года, уже имея опыт подготовки мелких статей, он начинает выпускать свои капитальные труды: «Сказания русского народа» (в трех частях, 1836–1837), «Путешествия русских людей» (в двух частях, 1837), «Песни русского народа» (в пяти частях, 1838–1839), «Записки русских людей» (1841), «Русские народные сказки» (1841). Каждый из этих сборников содержал множество новых либо забытых, малоизвестных материалов, ярко и с разных сторон освещавших духовную жизнь и быт русского народа с древнейших времен до середины XIX века. Слабые и сентиментальные представления о народе, свойственные предшественникам И. П. Сахарова, получили в этих книгах конкретный и как бы осязательный облик. Все это было так свежо и вследствие общественных ожиданий так вовремя и кстати, что И. П. Сахаров сделался одной из наиболее популярных фигур в научно-археологических и литературных кругах. Сильное впечатление произвели также его заявления об еще более обширных и важных будущих исследованиях и публикациях. В предисловии ко второму изданию «Сказаний», которые оценивались особенно высоко, И. П. Сахаров сообщил, что полная публикация имеющегося у него материала на эту тему будет состоять из тридцати книг в семи томах. На первых порах мало кто замечал сумбур и даже явные несообразности в изданиях И. П. Сахарова. Лишь позднейшая критика³¹ показала, что в них виден не столько живой и критический ум специально подготовленного ученого, сколько энергия и честолюбие самородка и самоучки, склонного при этом к преувеличениям и даже — в отдельных случаях — к приукрашиванию и фальсификации сообщаемых фактов.

     Наряду с историческими и фольклорными сборниками И. П. Сахаров опубликовал «Исследования о русском иконописании». Они вышли в двух книгах в 1849 году³² и сразу возбудили живой интерес у любителей русской старины. Тираж первой книги — 600 экземпляров — оказался недостаточным, и вторая книга, изданная  с. 56 
 с. 57 ¦ несколько позже, была напечатана тиражом в 2000 экземпляров. Второе издание первой книги в 1850 году вышло тиражом 1400 экземпляров и, следовательно, восполнило недостающее число экземпляров этой книги в издании 1849 года до числа экземпляров второй³³. Весь тираж был скоро раскуплен, а  И. П. Сахаров признан лучшим знатоком не только фольклора, но и старинной русской живописи.

     В «Исследованиях» мы находим точное и аргументированное мнение о необходимости истории русского иконописания. Мастера, их произведения, события художественной жизни и литература, связанная с теорией и практикой живописи, должны стать материалом для этой истории. И. П. Сахаров намечает конкретную программу исследований. Это издание иконописного подлинника, составление биографий художников, учет и описание византийских и русских икон и иллюстраций в рукописных книгах, обзор старой и новой литературы и письменных источников по иконописанию, исследование техники иконописи и, наконец, изучение стенной живописи. При этом правильно выделены пункты, касающиеся издания толковых лицевых подлинников, описания икон и миниатюр. Все намеченные работы И. П. Сахаров предполагал опубликовать как специальные монографии. В качестве образца издания подлинника в первой книге своего труда он поместил замечания о подлиннике и текст толкового подлинника на сентябрь в двух редакциях, каждая из которых дана в свою очередь по нескольким спискам.

     Ядро второй книги «Исследований» образуют обширные замечания И. П. Сахарова о художественных школах. Это несомненное достоинство труда И. П. Сахарова, так как классификация икон по стилю и школам является существенной предварительной работой при изучении древнерусской живописи. Предисловие служит введением в поставленную тему и одновременно поясняет, что интерес к отечественным древностям возник как отталкивание от «пустоты Запада». Далее автор упоминает о знатоках и любителях, которые, по его уверению, могут войти в состязание с лучшими европейскими учеными. «Поверяйте их слова, — советует И. П. Сахаров, — изучением и наблюдениями, и вы увидите истину».

     Приступая к изложению теории школ, И. П. Сахаров выражает свое несогласие с предшественниками. Мнение Н. Д. Иванчина-Писарева, который насчитывал только три школы — византийско-русскую, суздальскую и новгородскую, — «так тесно, что оно не обнимает всего значения нашего иконописания». И. М. Снегирев писал уже о шести школах (византийской, корсунской, новгородской, московской, фряжской и строгановской), но, как верно заявляет И. П. Сахаров, здесь выпущена киевская школа, «где впервые образовалось русское иконописание», и допущена никогда не существовавшая корсунская школа. Перечень школ у  И. П. Сахарова несравненно более полон и точен. Он насчитывает восемь школ: византийскую, киевскую, новгородскую, московскую, устюжскую,  с. 57 
 с. 58 ¦ строгановскую, фряжскую и суздальскую³⁴. Они даны в хронологической последовательности и, начинаясь с нерусской, но чрезвычайно важной для истории русской средневековой живописи византийской школы, завершаются таким пережитком старого искусства, как суздальская школа, то есть мастерскими Холуя, Палеха и Мстёры XVIII и XIX веков.

     Общие суждения второй книги о школах подкреплены специальным этюдом о византийской школе. Это как бы эталон для характеристики всех других школ. Произведения византийской живописи разделены по их видам на иконы, фрески, мозаики и иллюстрации в рукописях. Иконы описаны особенно тщательно. Немалую ценность — даже в наше время — представляет перечень византийских икон, находящихся в России, где И. П. Сахаров называет около 40 известных ему памятников, поясняя их летописными, житийными и другими литературными данными либо собственными наблюдениями. Но наряду с верными замечаниями о византийской живописи текст И. П. Сахарова изобилует формулировками, которые сохраняют лишь видимость научного сообщения. Стилистические признаки византийских икон перечислены в 23 пунктах (!)³⁵, что могло бы составить честь и современному эрудированному ученому, если бы многие из них не страдали крайней неопределенностью. «Всеобщее отчуждение прихотливых требований изменчивой человеческой природы и все основано на законных правилах и условиях», «библейское очертание лиц выразилось в круглоте, только доступной одному древнему миру», — такими и подобными им определениями стиля византийского иконописания насыщены страницы об иконах. Следует, однако, заметить, что И. П. Сахаров понимал предварительный характер своих заметок³⁶. В его время византийская живопись ценилась невысоко, и в ответ на слова ее порицателей, которые указывали на недостаток перспективы, на отсутствие чередования планов, на блеск золота и на яркость либо, наоборот, темноту ликов, И. П. Сахаров заявлял: «Не принимаем ли мы иногда жалкое поновление сельского маляра за творческое создание художника?» Так оно, конечно, и было в действительности, и сам И. П. Сахаров чаще всего заблуждался в своих суждениях об истинном облике древнерусской живописи. В кратком разделе второй книги «Исследований» мы читаем: «Изображения сии сохранились без поновлений и других своевольных изменений наших доморощенных маляров». А вслед за этим — при словах о необходимости изучать русские иллюстрации в сравнении с византийскими — указано как на образцы подлинной живописи на миниатюры Холмского Евангелия XIV века из бывшего собрания Н. П. Румянцева (ГБЛ, ф. 256, № 106), исполненные, однако, вопреки мнению И. П. Сахарова, не в XIV веке, а в  XVI или XVII веках, и не русским, а украинским художником, который широко использовал декоративные мотивы западноевропейского происхождения. И таких ошибок у   с. 58 
 с. 59 ¦ И. П. Сахарова и особенно у других авторов, писавших в его время об иконах, очень и очень много.

     Вторая книга «Исследований» И. П. Сахарова дополнена несколькими приложениями. Немало ценных сведений можно извлечь из «Программы технического учения иконописания», где наряду с практическими советами по обучению иконописцев содержались и правила возобновления древних икон³⁷. «Возобновление» у  И. П. Сахарова означает не записывание первоначальной живописи, но ее восстановление: снятие олифы и записей и последующее восполнение попорченных мест «согласно с древним письмом и оригинальностью пошиба» пунктиром либо «густой плавкой красками». Несмотря на многие факты, прямо и косвенно относящиеся к истории русской средневековой живописи, «Исследования» И. П. Сахарова, как и труды его современников, не дают читателю главного: конкретного представления об этой живописи. Напечатанные И. П. Сахаровым правила возобновления икон, а также сообщения С. П. Шевырева о расчистках в Троицкой лавре и Твери свидетельствуют, что в 40-х годах XIX века расчистка древних памятников с целью открытия их изначального письма уже имела характер осознанной задачи и подготавливала работы Н. И. Подключникова. Но «пунктирование» и особенно «густая плавка красками» еще воспринимались, по-видимому, как необходимое условие «возобновления». А это не давало возможности изучать подлинную живопись, и представления о ней оставались слабыми либо совсем неверными.

     Теперь, когда мы познакомились с трудами палеологов, естественно задать вопрос об источниках сообщаемой ими информации. И. М. Снегирев и  И. П. Сахаров упоминают о знатоках и любителях, в беседах с которыми они накапливали материалы для истории иконописи. Вторая книга «Исследований» И. П. Сахарова посвящена собирателям святыни Русской земли и тем самым указывает на еще одну категорию лиц, интересовавшихся иконами. Кто же эти знатоки, любители и собиратели и почему их знания приобрели ценность для науки?

     Неясные обозначения наводят прежде всего на мысль о старообрядцах, и при внимательном чтении трудов палеологов мы убеждаемся в правильности такого предположения. Старообрядческие общины были хранителями старины, а их молельни и церкви — музеями иконописи. Так повелось с давних пор. В 40-х годах в связи с общим увлечением древностями целенаправленное собирательство старообрядцев получило и совсем новое качество.

     Расхождение старообрядцев с официальной церковью возникло на почве реформ, проведенных царем Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном в середине XVII века³⁸. Реформы заключались в исправлении некоторых богослужебных текстов, обрядов и церковной живописи по греческим образцам, хотя многим деятелям  с. 59 
 с. 60 ¦ русской церкви уже тогда было ясно, что греки XVII века уклонились от византийских правил больше и дальше, чем русские. Передовые люди сознавали также, что различия в текстах и обрядах у греков православного Востока и русских вызваны объективными историческими причинами и что приведение их к одному образцу является невыполнимой задачей. Реформы были опасными и для единства церкви. Малоразвитая и даже совсем невежественная крестьянская масса не была подготовлена к изменениям в такой области своего быта, какою была ее религиозная жизнь, полностью опиравшаяся на предания и традиции. Но резкая вспышка оппозиционных настроений, получивших название старообрядчества, объясняется не столько существом реформ, сколько грубым характером их выполнения. Таким было, в частности, публичное осуждение патриархом Никоном икон, написанных, по его мнению, в стиле, который обнаруживал влияние католического Запада. Красочный рассказ о мерах Никона по исправлению церковной живописи содержится у Павла Алеппского, посетившего Россию как раз в период реформ. По словам Павла, Никон выкалывал на таких иконах святым глаза, выставлял обезображенные иконы на поругание в общественных местах, бросал их на железные плиты пола, «так что они разбивались», и приказывал сжигать их. Но «так как все московиты, — читаем мы у Павла, — отличаются большою привязанностью и любовью к иконам, то они не смотрят ни на красоту изображения, ни на искусство живописца, но все иконы, красивые и некрасивые, для них одинаковы: они всегда их почитают и поклоняются им, даже если икона представляет набросок на бумаге или детский рисунок... Видя, как патриарх поступал с иконами, [они] подумали, что он сильно грешит, пришли в смущение и сочли его противником икон»³⁹. Вот почему, несмотря на заверения церкви и правительства в том, что реформы имеют своей целью устранить ошибки в обрядах и текстах и восстановить истинные древние обычаи, действия Никона были восприняты как оскорбление святыни и старой веры. Жесткие преследования и казни инакомыслящих, а в их числе и сожжение героя старообрядческого движения протопопа Аввакума, не могли вернуть церкви ее былого единства. Эпоха Петра усилила оппозицию. Петр интересовался делами веры ровно столько, сколько этого требовали задачи осуществлявшихся им государственных преобразований. В обмен на согласие старообрядцев работать на металлургических заводах и на принятый ими двойной подушный налог он предоставил им некоторую свободу. Именно при Петре раскол в его главных течениях оформился как особая система веры и даже как особая система организации быта и общественной деятельности.

     Имеются сведения, что уже в конце XVII и начале XVIII века видные представители старообрядческого движения специально собирали старые — дониконовские — иконы⁴⁰. Они были нужны для  с. 60 
 с. 61 ¦ поддержания культа и для писания по их образцу новых икон, которые удерживали бы таким образом иконографию и стиль древности. Одновременно старообрядцы активно собирали и рукописные книги, не тронутые исправлениями середины XVII века. Несмотря на преследования, возобновившиеся при Бироне, и на конфискацию предметов церковного культа при закрытии скитов и домашних молелен, старообрядцы сумели сохранить и в некоторых случаях даже приумножить старые собрания. А так как строго соблюдавшаяся чистота «древнего служения» постоянно требовала различать старое и новое, то иконники и любители старины в старообрядческих общинах выработали такие стилистические и технические признаки, которыми они пользовались для определения икон по месту и времени их происхождения. И хотя эти знания были путаными и даже фантастическими, в 40-х годах они представлялись единственно надежными свидетельствами о древнерусской живописи.

     Двумя наиболее значительными центрами старообрядчества в эпоху Александра I и Николая I были Преображенское и Рогожское кладбища в Москве⁴¹. Оба они основаны как карантинные посты и места для захоронений во время чумы 1771 года. После окончания эпидемии общины в селе Преображенском и за Рогожской заставой не только не были ликвидированы, но даже расширились и приобрели огромное влияние как идеологические и организационные центры большинства старообрядческого населения России. Преображенское объединило старообрядцев-федосеевцев, отвергавших священство, а Рогожское кладбище — старообрядцев, приемлющих священство. Большие каменные церкви, жилые корпуса, часовни, стены и башни придавали новооснованным старообрядческим общинам вид настоящих монастырей. Немалую власть получили и первые руководители этих общин. Основатель Преображенского кладбища московский купец И. А. Ковылин (1731–1809), который имел суконную фабрику, кирпичные заводы и вел значительную торговлю с заграницей, установил тесные связи с другими именитыми купцами, с правительственными чиновниками и даже с московской полицией. Это давало ему свободу действий, и в ответ на бесплодные призывы московского митрополита Платона оставить раскол и перейти в православие И. А. Ковылин не без гордости заявил, что в церкви он сравнялся бы «со всяким ничтожным крестьянином, тогда как он в своей Преображенской обители не ниже патриарха».

     Оба кладбища славились не только духовным влиянием и значением, но и богатыми собраниями икон. Еще в 1771 году ими были получены в составе выморочного имущества иконы умерших старообрядцев и перешедших в старообрядчество православных жителей Москвы. Для украшения храмов Преображенского кладбища И. А. Ковылин сумел приобрести даже целый иконостас из православной церкви Анастасии Узорешительницы, находившейся в Охотном ряду и поставленной, по преданию, первой женою Ивана Грозного,  с. 61 
 с. 62 ¦ Анастасией Романовной. Подкупив священника церкви, он приказал тайно перенести старые иконы в Успенский храм на Преображенском, а взамен похищенных образов поставить на прежние места новые иконы, написанные в стиле древних⁴². Иконостасы церквей Преображенского кладбища продолжали расширяться и после смерти И. А. Ковылина: сюда поступили, в частности, древние иконы из федосеевской молельни в Озерках близ Серпухова, строгановские иконы, купленные в Сольвычегод�