Мог ли Звенигородский чин из собрания ГТГ быть первоначальным Деисусом Спасского собора Твери? Попробуем разобраться.

.

       На фото 185 приведен следующий фрагмент публикации Филатова 1995 года (Филатов В. В. Описание фресок собора Успения на Городке в Звенигороде. (Новые открытия) // Древнерусское искусство. Балканы. Русь [т. 17]. — СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. — С. 379–410.) – «Тябло опиралось на деревянные столбики, которые были установлены в углы крестчатых столпов, чтобы быть надежной опорой тяблу. Для этого столбики должны были несколько выступать вперед по сравнению с плоскостью столпов. Только такая установка столбиков и тябла до оштукатуривания нижней части плоскости столпа могла способствовать тому, что штукатурный намет образовал по бокам грани подъемы и резкие выступы. При тщательном обследовании было установлено, что штукатурный намет, на котором написаны кресты, спускается по западной грани столпа и утоньшается книзу. Это служит свидетельством того, что кресты были исполнены раньше установки нижнего (опорного) тябла иконостаса. Далее при проведении тщательного обследования штукатурки, на которой написаны обе композиции в нижних частях обоих столпов, выяснилось, что нанесена она была дополнительным слоем на нижележащую, хорошо затертую поверхность штукатурки. По краям нижней штукатурки была даже сделана красная линия разгранок, окаймляющая плоскость под роспись. Но росписи после установки столбиков и тябла первоначально не было. Следовательно, фресковые росписи выше опорного тябла были написаны до установки его и деисусного ряда икон на нем. Это дает возможность представить, что собор был освящен и начал функционировать, когда в нижней части восточных столпов фрески еще не было. Белая поверхность штукатурки была только обрамлена широкими полосами красных разгранок. Вероятно, через год после завершения всех верхних частей фресковой росписи, в следующий летний сезон, по подготовительному слою была нанесена тонкая дополнительная затирка под исполнение живописи двух нижних сюжетов на западных гранях восточных столпов».
   
      Основной вывод Филатова в данном фрагменте статьи – «… Следовательно, фресковые росписи выше опорного тябла были написаны до установки его и деисусного ряда икон на нем. Это дает возможность представить, что собор был освящен и начал функционировать, когда в нижней части восточных столпов фрески еще не было». Опровергнуть его практически невозможно.
      В конце статьи Филатов делает вывод – «Если связывать дату начала строительства собора, а возможно, и его завершения с 1400 г., следующим за годом успешного военного похода Юрия Звенигородского (1399) в Поволжье, то начало стенных росписей следует отнести к 1401 г. Ибо согласно правилам исполнения росписи, они могли быть начаты только на следующий год после завершения строительства».
      А к какому выводу пришла Брюсова? Она на основе тех же наблюдений Филатова делает прямо противоположный вывод, что роспись собора появилась не сразу, а примерно через 20 лет после завершения строительства. И поэтому «наличие фресок на алтарных столпах не может служить аргументом в пользу той версии, что иконы деисуса размещались между столпами»!

     
       Нерсесян и Свердлова утверждают – «Наиболее полно и последовательно это мнение, принятое ныне большинством историков древнерусского искусства, было обосновано в исследованиях И. А. Кочеткова и В. В. Баранова (ссылка 95 - Кочетков 2015. С. 255–264; Баранов 2019/1]. С. 225–229.)». По моему мнению, Игорь Кочетков и Виктор Баранов в данных публикациях допустили ряд системных ошибок, и поэтому не смогли разобраться в данном вопросе.

      В публикации Игоря Кочеткова «Первоначальный иконостас собора Успения на Городке в Звенигороде» приводится ряд интересных заключений и наблюдений, и в то же время несколько существенных ошибок, не позволивших ему прийти к верному решению.
     Из данной публикации Кочеткова - «Однако в Успенском соборе тябло иконостаса «от стены до стены» появилось одновременно с росписью, без какого-либо временного промежутка. Об этом свидетельствует отпечаток тябла на мягком еще слое левкаса под фреску. Следы на штукатурке, на которые обратил внимание В. В. Филатов, неоспоримо свидетельствуют, что в момент написания яруса крестов нижнее тябло иконостаса отсутствовало, а при нанесении штукатурки под нижележащую фреску оно уже находилось на своем месте. Приходится признать, что исполнители росписи знали, что написанные ими на алтарных столпах Голгофские кресты будут немедленно скрыты иконами. Эту парадоксальную мысль осмелилась высказать только В. Г. Брюсова: «Наличие фресок на алтарных столпах не может служить аргументом в пользу той версии, что иконы деисуса размещались между столпами. Композиция «Триумфального креста», следовательно, брала на себя ту же роль, какую принимали в таких случаях орнаментальные россыпи, - они предназначались для того, чтобы быть потом закрытыми иконами иконостаса, что не снимает их богословского, ритуального назначения» (ссылка 22 - Брюсова 1995. С. 24). В этом качестве кресты уподоблялись застенка икон, которые не предназначались для обозрения, что не мешало украшать их драгоценностями и священными изображениями».
     Приняв эту мысль, мы убираем главный аргумент против изначального присутствия Звенигородского чина в Успенском соборе».
     
     В данном фрагменте есть две существенные системные ошибки характерные и для всей публикации Игоря Кочеткова. Во-первых. Кочетков априори, безальтернативно считает, что исчезнувший брус был не темплоном, а тяблом иконостаса «от стены до стены». Во-вторых. И опять ссылка на мнение Брюсовой 1995 года. Как и в книге «Звенигородский чин» это фраза, вырванная из контекста. Как уже говорилось ранее, Брюсова высказала свою парадоксальную мысль предположив, что собор Успения на Городке в Звенигороде был расписан примерно через 20 лет после завершения строительства. Логично, что при этом, иконы сплошного иконостаса перед росписью были сняты с тябла, а после возвращены на свое место закрыв собой композицию «Триумфального креста».
     
     Причем, что интересно в начале статьи Кочетков следующим образом комментирует высказывание Кавельмахера из публикации 1998 года: «… брус, следы которого видны на западных гранях алтарных столпов, и который он раньше принимал за тябло, на самом деле является темплоном, то есть накрывной конструкцией деревянной алтарной преграды. Доказательство? - «Все, что мы знаем о ранних алтарных преградах, а также очевидный факт его синхронной установки с росписью верхних регистров» (ссылка на публикацию Кавельмахер 1998). (Мнение об одновременности росписей и тябла иконостаса – результат исследований В. В. Филатова, на которые ссылается автор). В такой реконструкции нет места для Звенигородского чина, который, по мнению автора, писался для другого храма и в неизвестное время оказался в Успенском соборе».  
     Почему Игорь Кочетков не развил дальше этот, по моему мнению, несомненно, правильный вывод мне непонятно?

А вот следующим своим необоснованным предположением, по моему мнению, Игорь Кочетков сбил с толку всех, и Виктора Баранова, и Софью Свердлову с Левоном Нерсесяном.
      Из книги Нерсесяна и Свердловой "Звенигородский чин" – «Высота деисусных икон оказалась в среднем на 10 см меньше расстояния между тяблами. По мнению обоих исследователей это могло объясняться особенностями крепления - иконы не вставлялись в пазы, как это было в большинстве русских храмов второй половины XVI-XVII веков, а ставились прямо на брус после чего к лицевым граням брусьев прибивалась специальная доска удерживавшая их в иконостасе (такие доски судя по сохранившимся примерам обычно украшались орнаментальными росписями)( ил. 111). Этот способ крепления икон, судя по всему, был более древним и вполне мог применяться в Успенском соборе. Таким образом никаких препятствий к тому, чтобы считать Звенигородский чин частью его первоначального иконостаса не остается и более того — эту версию следует считать наиболее обоснованной … «.
      Очередная мелкая небрежность. В тексте должна быть ссылка на ил. 112 (фото 186), а не ил. 111 (фото 187).
      Нерсесян и Свердлова, считают, что способ крепления икон, показанный на фото 186 является более древним, чем традиционный древнерусский, когда иконы вставляются в пазы. И ссылаются они, при этом на публикации Игоря Кочеткова 2015 года, и Виктора Баранова 2019 года.
   

Из статьи Баранова 2019 года «К вопросу о первоначальном виде иконостасов рублевского времени в Успенских соборах Звенигорода и Владимира» - «Осталось объяснить единственное противоречие, которое вызывает непреодолимое затруднение практически всех исследователей. Почему иконы Звенигородского чина по высоте меньше на 8-10 см, чем расстояние между «гнездами» тябел в Успенском соборе на Городке. Каким образом они фиксировались на этих тяблах?
      Здесь необходимо отметить следующее. Обычно, в иконостасах второй половины XVI-XVII века иконы довольно жестко устанавливались в пазы, проделанные посредине верхней грани бруса по всей его длине. Верхние торцы икон заводились в паз, прорезанный в нижней грани следующего по высоте тябла. Так, например, были вновь установлены в тяблах XVII века иконы первоначального иконостаса в Троицком соборе Троице-Сергиевой лавры. Однако в XV столетии существовало и принципиально другое устройство тябел. Иконы могли устанавливаться прямо на брус, не имеющий паза. В таком случае, к лицевой части брусьев прибивали декоративные, чаще всего расписанные орнаментом доски, которые не давали иконам выпадать из тябел. Такой способ установки позволял при необходимости легко извлекать иконы из иконостаса. О подобном устройстве писала О. В. Лелекова в своей монографии «Русский классический иконостас» (имеется в виду иконостасная преграда конца XV века Успенского собора, в Кирилло-Белозерском монастыре). По-видимому, такой способ крепления икон на тяблах является более древним. Смешанные варианты, где встречаются и тот и другой способы установки, видимо, продолжали практиковать и в XVI столетии. Об этом свидетельствует, например, дошедший до нашего времени первоначальный иконостас церкви Иоанна Лествичника в Кирилло-Белозерском монастыре (1570-е годы). Здесь сохранились нашивные доски, прибитые к нижнему тяблу (ил. 7).
     Велика вероятность того, что в интересующих нас соборах конца XIV – первой трети XV преобладал способ установки икон на тяблах с прибитыми декоративными досками. О том, что такой вариант устройства иконостаса мог иметь место и в Звенигородском Успенском соборе, ранее предполагал И. А. Кочетков.  При установке на брусья без пазов иконы обязательно должны быть меньше по высоте, чем расстояние между тяблами с учетом ширины одной из нашивных продольных досок (ил. 8.)».

      Ил. 8 из статьи Баранова приведена на фото 189. Виктор Вячеславович, упоминает, что такой вариант устройства иконостаса для Звенигородского Успенского собора ранее предполагал И. А. Кочетков в публикации 2015 года. Но, никаких примеров того, что в XV веке существовала подобная установка икон на тябла нет! Баранов ссылается на монографию Лелековой «Русский классический иконостас». Но в описании Ольги Владимировны приведена принципиально иная установка икон в первоначальном иконостасе Успенского собора в Кирилло-Белозерском монастыре! Например, нижнее тябло, на котором стояли деисусные иконы, украшено росписью, а в его верхней грани вырублен паз для установки икон. Да и размер устанавливаемых икон, существенно больше расстояния между тяблами.

Из статьи Кочетков 2015 – «Указанные трудности удастся избежать, если предположить, что иконостас был сомкнутым, он перегораживал собор от северной стены до южной, закрывая изображение Голгофских крестов. В этом случае его деисусом могли быть 9 икон Звенигородского чина, которые удачно вписываются в ширину собора. Однако и это предположение встречает серьезные возражения. Попробуем на них ответить.
     1. Расстояние между тяблами на 10 см больше высоты Звенигородского чина.
     На это можно ответить следующее. Первоначальные тябла не сохранились. Обычно тябло имеет форму бруса, с продольным пазом сверху посредине для установки икон. Сверху ряд икон прижимается другим тяблом, у которого паз расположен снизу. Чтобы иконы входили в пазы тябел, высота икон должна быть несколько больше расстояния между тяблами.
     При такой жесткой конструкции вынуть икону из иконостаса можно было только вместе с тяблом. Положение меняется, когда к внешней стороне тябла прибивают доску, украшенную орнаментом. Об этом пишет О. В. Лелекова в своей монографии об иконостасе Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря 1497 г.: «Устройство верхних тябел с накладными декоративными досками позволяло менять их (иконы – И. К.) при очередных обновлениях убранства, не затрагивая несущей конструкции иконостаса»(ссылка 15). Наличие таких досок позволяет ставить в тябла иконы, высота которых несколько меньше расстояния между тяблами. Наличие зазора между иконой и тяблом помогает вынимать иконы из иконостаса. Правда разница в 10 см кажется слишком большой».
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Ссылка 15 - Лелекова О. В. Русский классический иконостас. Иконостас из Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря. 1497 год. Т. 1. М., 2011. С. 27.

      На первый взгляд, все логично. Осталось проверить, что пишет Ольга Владимировна об иконостасе Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря 1497 г. на стр. 27 своей монографии.

Ольга Владимировна Лелекова пишет в своей монографии «Русский классический иконостас» (стр. 27) – «Необычайно ценно, что за резным золоченым иконостасом XVIII века сохранились остатки конструкции старого тяблового иконостаса. Они состоят из четырех поперечных брусьев-тябел и остатков вертикальных связей. Первоначально жесткая конструкция главных членений тяблового иконостаса, концы горизонтальных брусьев которого наглухо заделаны в стенах собора, исключала возможность радикальных переделок. Да они были и не нужны: с момента создания и до 1773 года количество икон в рядах и расположение рядов друг над другом не менялись. Можно с уверенностью полагать, что дошедшие до нас остатки тяблового иконостаса — свидетельство первоначальных конструкций 1497 года (сноска 4). Иконы стояли в тяблах вплотную и закреплялись вертикальными накладными планками (примерно 5 см), которые закрывали часть боковых полей. Когда иконы были установлены в тябла и закреплены вертикальными планками, сверху на выступы тябел по всей длине иконостаса нашивались декоративные доски, расписные либо резные. Расстояния между брусьями и их остатками и между гнездами вертикальных разделительных планок икон показывают, что ярусы располагались в соответствии с древнейшими описаниями иконостаса начиная с 1601 года. Над местным и пядничным рядами находился деисусный, затем праздничный и над ним пророческий. Ширина иконостаса около 16 м. Обмер сохранившихся икон и их индивидуальных гнезд в тяблах подтверждает, что в этом интервале размещались все первоначальные ярусы в их полном составе вместе с узкими разделительными колонками. Тябла такого устройства нигде, кроме Успенского собора, встречать не приходилось. Обычно (в церкви Иоанна Лествичника в Кирилло-Белозерском монастыре 1572 года, в соборе Рождества Богородицы в Ферапонтове 1500 года и др.) каждое тябло представляет собой брус с пазом в центре для установки икон. Устройство верхних тябел с накладными декоративными досками позволяло менять их при очередных обновлениях убранства, не затрагивая несущей конструкции иконостаса (сноска 5).
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Сноска 4 - Квадратный в сечении нижний брус опирался на два специальных профилированных белокаменных кронштейна на западной стороне алтарных столбов, концы его лежали в гнездах стен. Когда с подъемом в соборе пола поднимали и иконостас, на кронштейны и в растесанные гнезда в стенах под брус подложили деревянные стойки (47 см). Сейчас нижний брус древнего иконостаса проходит на уровне верха современного местного яруса икон. С лицевой стороны он загрунтован по паволоке и расписан: по киноварному фону белой, зеленоватой и охристой темперой нанесен раппортный узор из стилизованных трав, напоминающих отдельные растительные мотивы западных столбов и портала Рождественского собора в Ферапонтове. Сохранилось около 10 метров росписи, остальная была стесана вместе с деревом при перестройке иконостаса. Паволока на тябле из той же ткани, что и на соборных иконах.
    В расписном брусе сверху вырублен паз для установки икон. Судя по расстоянию до следующего тябла, в нем стояли деисусные иконы. Над нижним брусом находились еще три тябла (самое верхнее было использовано в 1630 году для праотеческих икон). Верхние тябла были вполовину тоньше нижнего бруса, без росписи и иначе устроены. В каждом из них с лицевой стороны посередине находится выступ; снизу в него упирались иконы, стоящие в нижнем ряду, а сверху на выступе стояли иконы следующего яруса. Толщина выступа 3 см, так что установленные иконы были на одном уровне с передней гранью выступа. Места икон в праздничном и пророческом ряду сейчас можно определить по соответствующим гнездам в тяблах.
Сноска 5 - В Успенском соборе обнаружены два фрагмента накладных декоративных досок, по-видимому, XVIII века, использованных как строительный материал (каждый длиной около трех метров). По ним на фоне, обработанном насечкой, проступает свободно, без раппорта вьющийся побег с листьями и цветами. Доски покрыты грунтом и позолочены».

       Как мы видим, принципиально иная установка икон в первоначальном (1497 года) иконостасе Успенского собора в Кирилло-Белозерском монастыре, и она существенно отличается, от варианта предложенного Игорем Кочетковым и Виктором Барановым  для иконостаса собора Успения на Городке в Звенигороде.

Судя по всему, Игорь Александрович не был знаком со сноской 4, приведенной в предыдущем сообщении, и в которой описано устройство первоначального иконостаса Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря 1497 г.. А оно, принципиально отличается, от варианта, предложенного для иконостаса собора Успения на Городке в Звенигороде. К тому же, Игорь Кочетков в своей публикации привел фразу Лелековой вырванную из контекста, в котором речь шла о первоначальном иконостасе церкви Иоанна Лествичника в Кирилло-Белозерском монастыре (1570-е годы). А Виктор Баранов, не перепроверив данное сообщение Кочеткова, в своей публикации написал – «… Однако в XV столетии существовало и принципиально другое устройство тябел. Иконы могли устанавливаться прямо на брус, не имеющий паза. В таком случае, к лицевой части брусьев прибивали декоративные, чаще всего расписанные орнаментом доски, которые не давали иконам выпадать из тябел. Такой способ установки позволял при необходимости легко извлекать иконы из иконостаса. О подобном устройстве писала О.В. Лелекова в своей монографии «Русский классический иконостас» (имеется в виду иконостасная преграда конца XV века Успенского собора, в Кирилло-Белозерском монастыре)».
     
     Лелекова в своей монографии привела пример подобного устройства для верхнего уровня первоначального иконостаса церкви Иоанна Лествичника в Кирилло-Белозерском монастыре (1570-е годы). А Баранов ошибочно посчитал, поверив Кочеткову, что аналогичное устройство имело место и в иконостасной преграде конца XV века Успенского собора, в Кирилло-Белозерском монастыре, и на основании этого предположил, что «по-видимому, такой способ крепления икон на тяблах является более древним».
     
     В результате? В книге «Звенигородский чин», со ссылкой на публикации Баранов 2019 и Кочетков 2015, приведен способ крепления икон на тябла с прибитыми декоративными досками (на фото 190 – слева), который, по мнению Нерсесяна и Свердловой «был более древним и вполне мог применяться в Успенском соборе. Таким образом, никаких препятствий к тому, что бы считать Звенигородский чин частью его иконостаса не остается...».

    Как мы убедились, никак не опровергли. Вслед за Игорем Кочетковым привели ту же фразу Брюсовой, вырванную из контекста, кардинально изменяющего смысл, добавив при этом в качестве оправдания - «это мнение, принятое ныне большинством историков древнерусского искусства».
 
     А как же Виктор Баранов? Из публикации Баранов 2019 «К вопросу о первоначальном виде иконостасов рублевского времени в Успенских соборах Звенигорода и Владимира» - «… Основополагающим тезисом для этой идеи стало, казалось бы очень логичное утверждение: если на западных гранях восточных предалтарных столбов имеются росписи, выполненные перед возведением иконостаса, то чиновые иконы на тяблах иконостаса не должны их перекрывать. Эта идея нашла в дальнейшем довольно много последователей.
     В настоящей статье не ставится задача критического анализа данной чисто умозрительной концепции».
     
     По моему мнению, это не чисто умозрительная концепция! Так любимые Виктором Вячеславовичем натурные исследования, в Успенском соборе Владимира фактически исключают наличие в нем в XV-XVI веках сплошного иконостаса. Только два примера.
      Из упомянутой выше публикации Сарабьянова 2012 года – «В Успенском соборе Владимира аналогичные поклонные кресты, возвышающиеся над стилизованными горками, относятся к самой ранней декорации храма, осуществленной еще при Андрее Боголюбском в 1161 году (ил. 22). Расположенные в нижней зоне тех же западных граней алтарных столбов, они фланкировали древнюю алтарную преграду и были связаны с ней прямыми символическими коннотациями. Показательно, что в 1408 г. при реставрации стенописей Успенского собора, выполненных артелью Даниила Черного и Андрея Рублева, эти кресты были, видимо прописаны, а на утраченных фоновых частях дополнены огранки, а это свидетельствует о том, что они продолжали выполнять свою изначальную функцию в системе росписи XV в.» [97].
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Ссылка 97 - Н. П. Сычев. К истории росписи Дмитриевского собора во Владимире// Памятники культуры: Исследование и реставрация.  М., 1959. Т. 1. с. 166.  
     
      Из публикации - Н. К. Голейзовский «Андрей Рублев или Дионисий? «Васильевский чин» по письменным источникам» – «Будучи установлен между 1654 -1679 годами во владимирском Успенском соборе, иконостас этот закрыл западные грани алтарных столбов, украшенные фресками XII века и двумя изображениями мучеников в медальонах, исполненными Андреем Рублевым и Даниилом в 1408 году. По наблюдениям Н. П. Сычева, эти медальоны были прописаны в XVI столетии [37]. Но если бы «рублевский иконостас 1408 года» действительно существовал, то, чтобы прописать медальоны, пришлось бы сначала разобрать закрывавший их ярус иконостаса, а потом установить иконы обратно, закрыв плоды своего труда. Да и Андрей с Даниилом не стали бы попусту тратить время и писать фрески на тех участках, где предполагался иконостас».
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Ссылка 37 Ильин М. А. Иконостас Успенского собора во Владимире. – В сб.: Древнерусское искусство. Художественная культура Москвы и прилежащих к ней княжеств. XIV-XV вв. М., 1970, с. 29.
     
    Андрей и Даниил стали бы попусту тратить время и писать два изображения мучеников в медальонах, а также прописывать голгофские кресты, зная, что на этих участках предполагается иконостас?

       
       В вопросе о первоначальном виде иконостаса рублевского времени в Успенском соборе Владимира, Баранов разобраться не смог. Причина, в системной ошибке. Посчитал, также как и практически все исследователи (за исключением профессора Н. К. Голейзовского), что иконостасом владимирского Успенского собора, в рублевское время был Васильевский чин. В свете современных наших знаний, по моему мнению, можно уверенно предполагать, что данный чин был написан артелью Дионисия в 1481 году для Успенского собора Московского Кремля, и попал во владимирский Успенский собор, скорее всего, зимой 1654 года.

       Причем, что интересно. По моему мнению, результаты натурных исследований, проведенных Виктором Барановым в интерьере владимирского Успенского собора, убедительно подтверждают мнение, что «Васильевский чин» попал в данный собор во второй половине XVII века.

       Виктор Вячеславович пишет о сохранившихся древних тяблах владимирского иконного ансамбля – «Важнейшим свидетельством существования более раннего тяблового иконостаса в соборе являются сохранившиеся фрагменты древнего тябла, которые находятся в верхней части нынешней алтарной преграды (слева и справа от юго-восточного подкупольного столба). Они были вторично использованы при ее создании в 1770-х годах. Остатки расписного тябла лежат на сводчатом перекрытии внутреннего пространства между тыльной стороной самого иконостаса и обшивкой из досок со стороны алтаря (ил. 3). Одна из граней древнего тябла расположена почти в одной плоскости с восточной гранью исследованного столба. Тябло представляет собой брус шириной 16 см и высотой 20 см с нарисованным растительным орнаментом. Ширина паза, проделанная посредине бруса, доходит до 6 см, а его глубина 4-5 см. Пока не совсем ясно, как точно датировать это тябло, но оно, судя по всему, не принадлежало к конструкции иконостаса XV столетия. Тип орнамента, его художественные особенности, отсутствие некоторых красочных пигментов, распространенных в XV веке и имеющихся в стенописи 1408 года, наличие посередине верхней грани бруса широкого паза свидетельствуют о принадлежности этого тябла к конструкции иконостаса XVI века или, что наиболее вероятно, XVII столетия. Учитывая ширину паза в нем (до 6 см), можно с уверенностью говорить, что это тябло какое-то время было носителем икон Васильевского чина, ширина которых доходит до 4-5 см».            
        В последнем предложении досадная оговорка! Не ширина икон Васильевского чина, а толщина доски основы доходит до 4-5 см.
        По моему мнению, Виктор Баранов в данном случае блестяще разобрался с датировкой сохранившегося древнего тябла владимирского иконного ансамбля! Оно в самом деле XVII столетия! Было специально изготовлено для привезенного во Владимир, вероятно зимой 1654 года, иконостаса Успенского собора Московского Кремля, написанного артелью Дионисия в 1481 году.

Считаю, интересно проследить за ходом рассуждений Виктора Баранова относительно первоначального иконостаса рублевского времени в Успенском соборе Владимира.
       В начале своей публикации Виктор Вячеславович правильно определил, «что во времена А. Рублева каких-либо алтарей в восточных частях боковых пристроек князя Всеволода в Успенском соборе, судя по всему, не было». Но вот далее, сделал ошибочный вывод – «Получается, что и иконостас, возведенный в 1408 году или чуть позднее, должен был закрывать три центральных нефа храма». Мы не знаем, какой иконостас был в то время в Успенском соборе, и поэтому утверждать, что он должен был закрывать три центральных нефа храма нельзя.
       Затем сделал, несомненно, верный вывод, основанный на результатах натурных исследований в интерьере владимирского Успенского собора, что иконы Васильевского чина не могли принадлежать разомкнутому столбами иконостасу рублевского времени.
       Но из этого не следует, что «идея о существовании разомкнутого столбами иконостаса в Успенском соборе Владимира не находит своего подтверждения при натурном исследовании его интерьера». Это лишь подтверждает тот факт, что Васильевский чин попал в Успенский собор Владимира в более позднее время.
       Как говорилось выше, исследовав сохранившиеся фрагменты древнего тябла правильно определил, что оно наиболее вероятно XVII столетия. Но вот далее, опять сделал ошибочный вывод – «Не столь важно, для темы нашей статьи, как датировать сохранившиеся фрагменты тябла. Главное, что для его крепления в боковых гранях столба (если иконостас был разомкнутым) нужно проделать «гнезда» высотой как минимум 21-22 см и шириной не менее 17-18 см. Но таковых на юго-восточном подкупольном столбе нет. Следовательно, и иконостас XVI или XVII века в соборе был сплошным, как и его предшественник XV столетия».
       Сплошным был иконостас, привезенный в XVII веке из Москвы. А вот каким был иконостас до него, мы пока не знаем, тем более в XV столетии. Возможно, ответ даст дальнейшее натурное исследование интерьера владимирского Успенского собора. Ведь, как отмечает в данной публикации Виктор Баранов – «Все штробы и ниши на юго-восточном подкупольном столбе (ил. 1) по отношению к стенописи 1408 года поздние, так как когда их делали, то сбивали штукатурку с красочным слоем того времени».